Биография Интервью Читальный зал Гостевая комната Контакты

Анна Сохрина

ГОНЩИК СЕРЕБРЯНОЙ МЕЧТЫ
(Тетрадь неотправленных писем)
Читальный зал

Письмо первое

       — Женщину надо покорить и бросить, — сказал Олег. — Гусарский принцип!
        — Отстань ты со своими принципами, — вскипела Ленка. — Человеку и без тебя тошно.
       Я сидела на диване в Ленкиной комнате. Комнате, в которой я в первый раз увидела тебя, и плакала. Ленка, пригорюнившись, сидела рядом, как печальная нахохлившаяся ворона.
       — Любовь надо переживать, как болезнь, — сказала Ленка. -Начало, расцвет, кризис и выздоровление...
       У меня сейчас расцвет. Я постоянно думаю о тебе — утром, днем, вечером, на работе, дома. В толпе я ищу твои черты, твою походку, твой взгляд. Мне все напоминает о тебе.
       Я решила писать тебе письма и не отправлять их. Со словами уходит смута и печаль, как будто бумага их впитывает вместе с чернилами. А потом, так я могу разговаривать с тобой.
       У меня сейчас острый период болезни. И странное дело — мне совсем не хочется выздоравливать.


Письмо второе

       Сегодня яркий и солнечный зимний день. Я вышла в магазин за продуктами и пока шагала по искрящейся зимней дороге, мимо проехали зеленые "Жигули". Я встала, как вкопанная. Сердце оборвалось и застучало где-то внизу в районе коленок или пяток. Я закрыла глаза и вспомнила.
       ... Машина неслась по ослепительно-сверкающему, высвечивающему миллионами зеркалец зимнему шоссе. И казалось, что мы не едем, а летим в этом ясно-прозрачном морозном воздухе холодного, солнечного, декабрьского дня.
       Потом мы свернули с шоссе ,и дорога начала петлять и выгибаться, резко спускаясь вниз, или напротив, дыбясь, как спина разъяренной кошки. Автомобиль прыгал со склона на склон легко, как игрушечный я тихо ойкала к прижималась к твоему плечу.
       — Не бойся, — сказал ты, не отрывая взгляда от ветрового стекла.— Все же едешь с бывшим гонщиком.
       Есть виды спорта, которые формируют человека. В них не бывает случайных людей. Они диктуют образ жизни, круг общения, мышление, черты характера... Они забирают человека целиком. Таков альпинизм. И альпинисты — это целая каста, особая порода людей, исповедующих религию гор. Для них наша обычная жизнь — пища для диетчиков.
       Автогонщики — тоже каста. Стремиться на автодром, разбившись в нескольких авариях, еще помня гипсы и бинты, как будто вся жизнь сузилась до кольца баранки, уперлась в гоночные круги, как-будто без скорости и ее ощущения пьяняще-шального и нет больше радостей... В автогонках нужен характер! И какой — железобетона. Случайно видела фотографию — ты за рулем в гоночном шлеме. Человек из касты, гонщик серебряной мечты...
       Если и стоит любить мужчину, так за мужественность. И этот железобетон в характере, перед которым только склониться, повинуясь безропотно, беспрекословно, глаз поднять не смея... Как надоело руководить и вести, быть независимой, образованной, самостоятельной, насмешливой, высокооплачиваемой, наконец! Когда в самой природе заложено — за мужем (мужчину в древности мужем называли), как за каменной стеной. Он — господин, повелитель, за ним не обидят, не уведут, за ним спрятаться можно от всех напастей, бед, огорчений... Он мужчина и он решает! Где такие сейчас?
       Ленка сказала:
       .— Перевелись, вымерли.
       А мне повезло — я тебя встретила...


Письмо третье

       Давай все вспомним... Как познакомились, друг на друга посмотрели, чужие еще совсем, незнакомые, разные. Я все вспоминаю, кто на кого первый внимание обратил. У Ленки компания собиралась. И я тут случайно. Веселая, радостная, победительница — как же, завтра на поезд и в путешествие! И какое — позавидуешь. А здесь, это так: проездом.
       Ленка у меня на свадьбе свидетельницей была. А потом Олег приехал и увез Ленку в Москву. В Ленинграде много подруг осталось, жили, учились вместе, работаем, а Ленки все-равно не хватает. Ее место рядом со мной пусто. Была бы Ленка... Хожу ей звонить, когда совсем невмоготу. Автомат съедает горсть пятнадцатикопеечных кругляшек, а я выхожу из душной кабины с ощущением, что недоговорила самое главное.
       — Ты, главное, перетерпи, — говорит Ленка. — Это сейчас трудно, а потом пройдет.
       — Пройдет... — соглашаюсь я.
       И опять вспоминаю.
       Ты ведь с первого взгляда совсем обыкновенный. Не красавец там какой-нибудь с печатью романтического героя, не бабник со связкой ключиков к каждому женскому сердцу.
       — Бабник — это ведь необъяснимое, а потому и манящее такое, — Ленка как-то сказала, еще в юности, когда я зеленая была, как горох. А она всегда старше казалась, не по возрасту, по зрелости внутренней.
       Так вот, я — победительница в тот вечер, а на тебя -обыкновенного, в основном, в этой шумной компании молчавшего, внимание все же сразу обратила. Не сразу поняла почему, а обратила.
       Хохотали заливисто, от души над Мишкиными анекдотами, индейку ели, а кости, как на древнем пиру ,в большой глиняный горшок бросали — Ленка с Олегом из средней Азии привезли, а потом, /Мишка что ли начал?/ принялись из игрушечного пистолетика стрелять по мишени. У моего соседа дома тоже такой пистолетик есть, резиновой присоской стреляющий. Дома я бы в жизни в руки его не взяла. А здесь, как с забором у Тома Сойера, гудящая, азартная очередь выстроилась — все стрелять хотят.
       Я два раза промазала, а затем ты подошел. Встал рядом, вытянул мою руку с пистолетиком, прицелился — курок нажал.
       — Десятка! — завопил Мишка. — Еще один выстрел! Только без помощи, так нечестно...
       Ты мою руку отпустил, и я промазала...


Письмо четвертое

       Я тебе объяснить попыталась, ты недослушал, отмахнулся. Глупостями женскими посчитал, придумками. А я знаю.
       — Я верю в то, что вижу, — ты сказал.
       — А я верю в то, что чувствую,— я ответила.
       — Да разве можно чувствам верить? — ты продолжил. — Они сиюминутны. Пых! И нет, горстка пепла осталась...
       Завидую — ты живешь действием, поступком, они всему у тебя мерило. А я чувством — типичная женщина...
       — Так вот, ты недослушал. Я вокруг каждого человека биополе чувствую. Ощущаю мгновенно, всей кожей. Могу даже не разговаривать, в лицо не заглядывать — просто подойти и постоять рядом, и уже знать: нравится, не нравится, могу ли с ним общаться, дружить.
       У иных биополе слабенькое, чуть-чуть. С ними мне просто, но неинтересно. У других, как у меня — среднее, это мои друзья.
       И редко-редко, как у тебя, не биополе, а излучение настоящее. Магнит — а я гвоздик маленький в его силовое поле попавший...
       Сидели за столиком в гриль-баре. Роскошном, со вкусом отделанном, где свой контингент, куда просто так, с улицы и не попасть вечером. Где в интерьере, как бы растворяешься — все глаз завораживает, радует, и музыка тихая, обволакивающая.
       В стены аквариумы вмурованы — разноцветные мирки: плавно изгибаются изумрудные водоросли, золотые рыбки, выпучив глаза, разевают рты, будто сказать что-то хотят.
       Мы на машине подъехали — в этот бар зашли, гардеробщик пальто уважительно снял, метрдотель за столик провел, плечом повела, волосы по плечам рассыпала — королева!
       И вдруг здесь, в полумраке, средь музыки плавно-томительной, со мной что-то странное произошло: как будто волна накатила и закрыла с ног до головы, внутри струна натянулась и задрожала тонко, пронзительно. Не могла ни есть, ни говорить, ни глаз поднять... И это до головокружения, до боли, к обмороку близкое состояние счастья и несчастья одновременно, в одном миге слитого, как будто внутри тебя два маятника и оба на пиковых отметинах.
       Ты /о, умница!/ все понял, посмотрел внимательно, тарелку отодвинул и замолчал.
       Ни до, ни после, никогда — так не ощущала пронзительно глубокую цену молчанья...
       В стене из аквариума рыбка на нас смотрела, медленно шевелила ярко-розовыми плавниками, беззвучно рот разевала... Сказать что-то хотела?


Письмо пятое

       Попробую объяснить — это как в фантастическом Фильме, где космонавты попадают в зону особого излучения и начинают совершать поступки им несвойственные.
       Опять тот вечер знакомства нашего вспомнила. Как вывалились всей гурьбой из Ленкиной комнаты на улицу — решили к Леле /что еще за Леля такая! / ехать на день рождения. Такси Мишка с Олегом ловили. Свистели, беспорядочно руками махали — машины мимо неслись, даже не притормаживая.
       — Да что ж это такое! — Мишка сказал, нижнюю толстую губу оттопырив, шапка набок съехала, шарф из пальто выбился... Милый, смешной, Мишка, весельчак, недотепа.
       — Я попробую,— ты сказал.
       Руку поднял, и остановилось такси. Полкомпании втиснулось, уехало.
       — А мы пешком пойдем! — Ленка предложила. — Тут недалеко вовсе.
       Через полчаса, возбужденые, румяные от мороза, в гости ввалились. Там дым коромыслом! Шум, музыка, танцы, на столе бутылки початые. А мне чего-то неуютно стало, чужая компания... Отошла в сторонку. Ты глаза вопросительно поднял и опустил. Подошел, решил что-то про себя важное и подошел.Танцевали долго, томительно, на диван сели:
       — Пойдем, — сказал.
       Как о чем-то решенном, обговоренном давно. Не спросил, не приказал, не попросил смиренно,а просто:
       — Пойдем.
       Как будто иначе и быть не может.
       А иначе и не могло. Шагнула, дверей не замечая, вокруг ничего не видя за ним, за ним, за ним! Безропотно, неудивленно, бесповоротно, куда, не спрашивая.
       В коридоре вешалка сломалась — груда пальто на полу лежала. В куче нашли свои, отыскали, отрыли, вернее, шапки и шарфы, к дверям двинулись.
       — Вы куда? — Олег после танцев распаренный, немножко пьяный из комнаты в коридор высунулся.
       — Ко мне, — сказал. Спокойно так ответил, тут, мол, и удивляться нечего и скрывать.
       Это потом думала лихорадочно, на верхней, жесткой полке вагона ворочаясь. Как это? Почему? С какой такой стати? Я — за чужим мужчиной, в первый же вечер, дверей не видя, без слов, без сомнений, без упрека себе!?
       ... И там в черноте ночи, в пустоте и незнакомости чужой квартиры его дома — руки протянула и задохнулаоь от его близости, смятенности и острой, как боль, нежности своей...


Письмо шестое

       Старый город ошеломил. Зазубренной, утонченной высотой шпилей, средневековыми замками, будто с картин сошедшими, улочками узкими, на старый Таллинн похожими.
       У нас конец ноября — зима. Снег, мороз, пушистые шапки, шубы, а здесь будто стрелки часов назад передвицули — сентябрь ленинградский. Ясный, спокойный, золотисто-величавый. Сухие листья под ногами щуршат, воздух тепл и прозрачен, в садах на деревьях яблоки поздних сортов не сняты... Все теплые вещи в гостинице на дне чемодана, а мы в плащах нараспашку и в туфельках...
        Гуляли до одури, до темноты, до свинцовой усталости в ногах, когда, кажется, уже и шага не сделать, до гостиницы не доползти. Все вобрать в себя хотелось, запечатлеть в памяти. Фотоаппаратами щелкали непрерывно, модные джемперы покупали, так что в конце поездки вся группа как близняшки выглядела. Восхищались красотами, ели нежные, в высокие бокалы уложенные взбитые сливки. Вечерами дули пиво в знаменитых пивнушках Гашека и Флека. Танцевали в полумраке баров — отдыхали.
       Хорошо было? Очень.
       А я все думала: "Как странно, так хорошо здесь... А тебя нет."
       Тогда зачем?


Письмо седьмое

       А потом вроде как и забылось. Отошло. Вернее, свернулось что-то внутри, как росточек в зернышке, часа своего ждало.
       Когда опять встретились — ты больше волновался. Торопился, машину на светофоры гнал, опоздать боялся. Подошел ко мне незаметно:
       — Девушка, вы не меня ждете?
       — Кого ж еще?
       Дверцу открыл галантно, сели, друг на друга посмотрели с радостью, удивлением, с места тронулись — вперед!
       Перекрестки, огни, рекламы разноцветные — центр Москвы.
       — Я, случайно, в твои планы не ворвалась, не очень их нарушила?
       — Ворвалась, нарушила,— и посмотрел с улыбкой.
       И ты ворвапся. Все во мне перепутал, как порыв ветра листки бумажные со стола — поди собери.
       Два дня провела — всю жизнь помнить буду. Мои дни! Стану старенькой, сгорбленной, кожа, как пергамент, а вспомню.
       То шоссе снежное, сверкающее от солнца. То ощущение удивительное близости, какое тогда только и бывает, когда двое молоды, влюблены, беспечны и ночь позади — долгая, полная прикосновений, шепота, поцелуев томительных, страстных, нежных... Да за одно такое!..
       Какое утро было прекрасное! Распахнутое, морозное. Вокруг снежные поля и шоссе пустое, но такая наполненность, радость такая, не нужен никто, одни на всем белом свете.
       Чтоб так вот — сразу все — редко бывает. Может, и никогда. Это как подарок судьбы, который принимать надо с благодарностью и не просить продолжения, продления его.
       "В одну и ту же реку нельзя войти дважды..."
       Оборвалось резко.
       — Отношения "мужчина и женщина" всегда игра. С правилами довольно жесткими.
       Я правило нарушила, и не так все стало — в минуту! Как будто свет выключили, как будто ехали, неслись и — стоп! О, болтливость женская, глупая, когда язык длинен, а ум... Чего теперь! Не в кинофильме французском, где двое под пронзительную музыку едут, любят, разговаривают. Там в любой момент остановить можно по желанию, пленку назад открутить, кадр вырезать. Не остановишь, не открутишь — все мое...
       Думаю, ты тогда, действительно, не смог вернуться, за мной заехать или не захотел просто? Ждала, сидя у Ленки на диване. Ленка с Олегом в гости ушли — званы были на вечер. Я осталась.
       Из окна холодом дуло, телефон молчал, в комнате половицы ссохшиеся скрипели.
       Оцепенела от ожидания. Съежилась, замерла — вся в ожидание превратилась. Как в далеком детстве, сидя комочком, на корточках под столом, в чужом доме, где на несколько часов оставили, маму ждала и дышать боялась, двигаться, чтоб не нашли, не вытащили.
       И не знала, что так ждать могу! Будильник время показывал, не медлил, не жалел, жестяным нутром минуты считая...
       Выпрямилась, с дивана вскочила, покидала вещи в сумку. В лифте ехала — надежда была, на мороз вышла, надежду ветер унес. Холодно на улице, пусто.
       А день назад розы цвели, трава зеленела, птицы пели...
       Пусто внутри, холодно, ровно — снежная целина... А по ней ветер.


*      *      *

       Здравствуй, милая Машенька!
       Очень волнуюсь за тебя. В последний раз ты звонила и была очень грустна. надеюсь, что жизнь постепенно входит в колею. Как здоровье твоих близких? Как дела на работе? Если все в порядке, то остальное это так — на уровне субьективных ощущений. Подумай, и увидишь, что я права. И, вообще, прошло достаточно времени, чтобы образ твоего "гонщика серебряной мечты" начал постепенно бледнеть. Да и вся история, развернувшаяся на моих глазах, как хорошая мелодрама, теряет для тебя свою остроту. (0 нем речи нет. Это разговор особый и долгий.)
       Кстати, сейчас он в отпуске и катается на горных лыжах по снежным вершинам Приэльбрусья. Как, понимаешь, он там не скучает. Тем более, что сейчас сезон, время зимних студенческих каникул, и на турбазе полно симпатичных модненьких студенток.
       Этого у него не отнимешь — умеет жить!
       Не то, что ты. А, вообще, немедленно мне позвони — я за тебя очень волнуюсь.Ты ведь у меня дурочка и можешь наделать глупостей.
       Жду звонка. Целую. Лена.

       Здравствуй, Ленка!
       У меня все нормально. Дома все здоровы и отношения у нас хорошие. И на работе все в порядке — так что зря за меня волнуешься.
       Я, кажется, выздоравливаю. И уже реже вспоминаю Москву. На днях была на творческом вечере любимой писательницы. Она сказала:
       — Душа тоже болеет, как и плоть. Например, любовь можно сравнить с корью. Та же клиническая картина.
       Пришла домой и залезла в медицинский справочник. Корью болеют так: сначала появляется небольшая температура, кашель и насморк, и потому ее легко спутать с другим заболеванием, например, простудой. Потом появляется сыпь, первый день на лице, второй день на туловище и третий — на руках и ногах.
       Ты весь покрыт сыпью, у тебя высокая температура и светобоязнь. Это острый период. Затем сыпь начинает исчезать в том же порядке, что и появилась — руки, ноги, туловище, лицо. Остается кожная пигментация. Она проходит и постепенно.
       Правда, иногда корь дает осложнения — воспаление легких, менингит. Судя по всему, меня Бог миловал. Осталась только кожная пигментация. И она будет бледнеть, пока не исчезнет совсем.
       Но до этого еще далеко...
       Целую. Пиши мне. Маша.

       Машка, привет !
       Наконец-то, чувствую в твоем голосе трезвые нотки, а в голове здравые мысли. А то все представляешься мне с тощей шеей, покрытой пупырышками, сидишь и слезы льешь на моем диване. Было ли о чем? Да в наши с тобой годы...
       Согласись, двадцать шесть пусть и не зрелость женская, но взрослость то уж точно, по крайней мере, не восемнадцать, когда влюбленность, как конец света, и ходишь будто с тебя кожу содрали и забыли приклеить.
       Нарочно утрирую, чтоб поняла все, что сказать хочу.
       Да пойми же — ты выдумала его! Давай отбросим эмоции и поговорим, как две современные, лишенные предрассудков наших бабушек, взрослые женщины.
       Посмотри на все это его глазами.
       Для него это и не история вовсе, а так... приключение. Довольно приятное, милое, легкое, каких пересчитать и пальцев не хватит. Он уже привык к легким победам. Молод, свободен, при деньгах, квартира, машина... Супермен!
       Джентельменский набор все атрибуты и держаться умеет, не глуп не развязен, немногословен... Одни "за". Конечно, девицы на шею вешаться будут. Обидно, что и ты в их число попала.
       Ну ладно, хватило бы у тебе ума и отнестись к этому на равных, как к приключению. Я б только одобрила, в конце концов, от быта, от повторяемости, уравновешенности серых будней и, в самом деле, захочется кровь оживить. Утром просыпаешься и ничего не ждешь... А так хочется праздника! Он для праздника вариант прекрасный. Но для недолгого праздника, необременительного... Как один умный человек сказал: "Современные поклонники при намеке на малейшую ответственность фантомами становятся, невидимками. "Понимала б это — все было бы по-другому.
       И еще. Все-таки, Машка, мы сами свою жизнь делаем. Вот, например, твой милый гонщик, знаешь тебя еще чем притянул? Он сам своей судьбы хозяин. Не случай, не настроение, не каприз мимолетный, а он сам. Настойчив, азартен, работоспособен. На фоне нынешних робких, неуверенных, слабых, конечно, принц, завоеватель.
       А почему тебе со всеми твоими данными хозяйкой жизни не быть? Характера не хватает?! Так ведь и ему в тебе характер нужен. А он его не увидел. Беспомощность, растерянность, влюбленность, все эти добродетели прошлого века увидел. А силу и характер нет. Ты подчинилась быстро покорилась. Протяни руку и возьмешь. А где борьба, страсти, препятствия? Мужчина — существо азартное, ему за женщину надо когти рвать, на шпагах сражаться, по карнизу ходить. А ты? Раскисла, рассиропилась, нюни распустила...
       Вот и пожинай плоды.
       И тебя по-прежнему очень люблю.
       Твоя Лена.

       Леночка, здравствуй!
       Получила твою проповедь, как ушат холодной воды, на мою воспаленную голову.
       Ты зря на себя такой расчетливо-рациональный вид напускаешь. Все равно я тебя другую знаю и помню. И давай не отказываться от того лучшего, что в нас есть. Впечатлительности, эмоциональности женской, нерасчетливости. Тяжелее так? Конечно. Но ведь без этого мы не мы, а другие.
       Отнимая у человека иллюзии, надо думать, что дашь ему взамен... И от своих иллюзий не хочу отказываться. Одну вещь скажу, которая в тебе недоумение вызовет:
       — Не хочу сейчас знать, какой он на самом деле.
       Он во мне. И пусть выдумала, не это важно. Важно, что он дал, а значит не нарушил, не отнял словом неосторожным, взглядом или поступком эту возможность выдумать. А ты мне:
       — А этот Бог такой ничтожный идол!..
       Не хочу знать! Любовь — она не снаружи — она внутри. скапливается внутри потребность и прорывается...
       Сидели недавно у Лариски на дне рождения. Лариску жалели: хорошая, мол, женщина, умная, красивая, добрая, Игнатия /мужа своего/ как любит! Все для него, своей жизни нет. А он денег не приносит, выпить не дурак, за любой юбкой волочится.
       Вздыхали, примеры приводили, Лариску жалели, пока одна из нас, самая умная, не сказала:
       — И чего Лариску жалеть? Она любит... Жалеть нас надо.
       Мы все разом рты закрыли, грустные стали. Что говорить? Женщина любить должна. Без любви она и не женщина вовсе, очаг без огня, цветок без запаха, день без солнца... Мы все только вид делаем, что наукой занимаемся, искусством, деятельностью всякой — на самом деле любви ждем. А все остальное — от ее отсутствия.
       Можешь меня ругать, сколько угодно. Дурой называть, ископаемым доисторическим... Не стать мне жесткой, расчетливой, как бы ни старалась. Может и слава Богу?...
       Целую. МАША.

       Машенька, здравствуй!
       В твоей дурости твое счастье. Не слушаешь меня, оставайся такой, как есть. Как будешь проводить лето? Я собираюсь ехать в Пицунду, обещали достать путевку в пансионат. Олегу отпуск не дают, так что буду одна.
       Кстати, твой гонщик, по-моему не прочь ухлестнуть за мной... И тоже собирается в Пицунду.
       Ты мне пока не пиши, я устроюсь в пансионате и сообщу адрес. Думаю, что уеду со дня на день.
       Целую . Лена
       Р.S. Я надеюсь, у тебя хватит благоразумия не воспринимать все близко к сердцу?

       Привет, Машуня!
       Отдых идет полным ходом. Солнце, море, кипарисы, ананасы... Шучу. И загорела, хорошо выгляжу и в отличном настроении. Последнему в немалой степени способствует и наш общий знакомый. Он токе здесь. Приехал на машине вместе с друзьями. У нас получилась неплохая компашка.
       Пожалуй, Машенька, я начинаю тебя понимать — этот гонщик и в самом деле очень и очень... Была б, как говорится, помоложе, такая, как раньше, так влюбилась бы... Он просто чудо!
       Первоклассный экземпляр мужской породы.
       Надеюсь, ты на меня не в обиде. Для тебя все равно это дело прошлое. Я с ним как-то о тебе говорила. Он плечами пожал, сказал, что ты мила, но со странностями.
       В меня он, по-моему, влюблен по уши.
       Увидимся, расскажу все подробнее. Пока!
       Целую. ЛЕНА.

       " ... И там в черноте ночи, в пустоте и незнакомости чужой квартиры, его дома — руки протянула и задохнулась, от его близости, смятенности и острой, как боль, нежности своей..."

1984 г.
Ленинград