Биография Интервью Читальный зал Гостевая комната Контакты

Анна Сохрина

ОБРЕЗАНИЕ
Читальный зал

       На днях я зашла к своей соседке Сонечке и застала ее страшно взволнованной. Ее семнадцатилетний сын Димка надумал делать обрезание.
       — Зачем тебе это!? — восклицала Сонечка и театрально всплескивала руками. — Тебе мало фамилии Рабинович?
       Насупившийся долговязый Димка сидел в углу на диване.
       — В таком возрасте!— с ужасом восклицала Соня.
       — Так если мои умные родители не догадались сделать его на восьмой день...
       — О чем ты говоришь! — взвивалась Соня. — Да ты представляешь в какое время мы жили! Твой папа работал в режимном институте. Какое обрезание! Да мы бы мгновенно вылетели со всех работ, если бы только вошли в синагогу. Нас бы на следующий день вызвали в первый отдел, как папиного коллегу Лифшица. Что ты понимаешь об этой жизни...
       — Мама, я хочу быть полноценным евреем .
       — А ты что не полноценный? У тебя все предки евреи. Насчет обрезания — это вам в вашем молодежном клубе внушили в гемайде?
       — Нет, ты только подумай, — обратилась она ко мне за поддержкой, гневно сверкая черными глазами. — Умники в нашей общине вместо того, чтобы давать деньги на интеграцию, курсы немецкого языка или еще что-нибудь полезное, выписали из Англии какого-то резника...
       — Не резника, а моэла. Резник кур режет.
       — Вот-вот! Я и говорю, что у тебя куриные мозги.
       Сейчас к экзаменам надо готовится, абитур сдавать... Скажи ему... — Соня нервно сдувала, прилипшую ко лбу прядь.
       Я неуверенно потопталась на месте:
       — Во-первых, это больно...
       — А во-вторых, красиво, — ответил мне словами из анекдота Сонькин сын.
       — Мать, — примирительно сказал вышедший из спальни Фима Сонин муж, — ну что ты так кипятишься? Пусть ребенок делает. Чего плохого? Я-то в конце концов у тебя обрезанный...
       — И довольно коротко, — ехидно сказала Сонька и хлопнула дверью.
       — Расстраиваешь мать, балбес... — пожал плечами Фима и опять удалился в спальню.
       Дальше события по Сонькиным словам развивались так. Димка затаился на несколько дней и она уже облегченно вздохнула, что все обошлось. А в один прекрасный вечер в доме раздался телефонный звонок.
       — Мам, ты можешь приехать за мной на машине? — спросил слабый Димкин голос.
       — Зачем? — осведомилась Сонька.
       — Забрать меня из больницы.
       — Что случилось, сыночка? — оседая на стул, прошептала побелевшими губами Соня.
       — Меня обрезали...
       — Идиот! Я же тебе говорила! — взревела она.
       — Мать, так ты можешь меня забрать? Мне ходить еще больно...
       — Мальчик мой, — заплакала Сонька. — Я еду... Я сейчас... Где больница?
       И заметалась по квартире судорожно ища ключи, сумочку и права от машины.
       Больница размещалась в высоком шестнадцатиэтажном здании на краю города. Соня долго петляла по узким темным улочкам прежде чем нашла подъезд к ней. И только войдя в просторное помещение вестибюля поняла, что не знает на каком этаже и в каком отделении этой гигантской многопрофильной клиники находится ее сын.
       И тут мне надо сделать паузу и объяснить, что все эти события происходили в первый год нашей эмиграции, когда моя соседка Соня Рабинович по-немецки едва могла вымолвить два десятка фраз. И поэтому простейшая проблема превращалась в неразрешимую.
       Сонечка растерянно двинулась к окошку информации и испуганно замерла — на дворе стоял глубокий вечер и справка уже не работала. Толстая санитарка неспешно мыла в вестибюле пол.
       — Мой сын... — залепетала Сонечка. — Он...— и запнулась, в ужасе поняв что не в силах по-немецки объяснит, что такое обрезание.
       — Я должна... взять сын... — отчаянно жестикулируя, как можно громче говорила Соня, очевидно считая, что если на чужом языке говорить громко, то будет больше понятно.
       Санитарка с удивлением взирала на нее.
       — Мой сын... Ему... Бо-бо... — попыталась объясниться Соня.
       В ответ прзвучала длинная тирада немецких слов, из которых Соня конечно же ничего не поняла. Махнув рукой она понеслась вверх по лестнице и схватила за полы халата какого-то интеллигентного вида мужчину, очевидно доктора.
       — Мой мальчик... — и Соня опустив руку на уровень ширинки попыталась сделать в воздухе жест, напоминающий движение ножниц "чик-чик".
       Мужчина испуганно отпрыгнул от нее.
       Из Сониных глаз полились слезы. Полчаса бегала она по больнице с этажа на этаж, рыдая в голос, и никто не мог понять, что нужно этой непонятно мычащей и делающей странные движения пальцами женщине в красной шляпке. А Соня представляла своего бедного мальчика бледного, обескровленного ,страдающего и ждущего ее маму-спасительницу, и плакала еще громче.
       В конце концов какая-то молоденькая медсестричка сжалилась над ней и вызвала русскоязычного санитара из приемного покоя. Перед Соней возник громадный кудряво— рыжий мужчина семитского вида.
       — Ну, мамаша и что у вас случилось? — спросил он с одесским акцентом.
       — Моему сыну сделали обрезание, — сказала Соня и зарыдала еще пуще.
       — Ну я вас поздравляю!
       Одессит позвонил куда-то по телефону, все выяснил и повел Соню по длинному коридору.
       — О, эти еврейские мамочки! -приговаривал он , успокаивающе поглаживая ее по руке. — Они всегда плачут, когда надо радоваться.
       Через пару минут Соне вручили побледневшего, но гордого Димку, и она, охая и восклицая, повезла его домой, где он был немедленно уложен на диван в подушки и накормлен горячим супчиком.
       — Как Димка? — спросила я Соню через несколько дней.
       — Хорошо, — ответила Сонька. — Чувствует себя настоящим евреем.
       — Во-первых — это полезно... — начала я.
       — А во-вторых — красиво... — в тон мне продолжила Соня.
       И мы, посмотрев друг на друга, расхохотались.