Биография Интервью Читальный зал Гостевая комната Контакты

Анна Сохрина

МОЯ  ЭМИГРАЦИЯ  (повесть)
Глава II
Читальный зал

ХАЙМ

       Итак, мы жили на еврейском кладбище. Практически ,это была большая четырехкомнатная квартира с общей кухней, ванной и туалетом, и каждая семья занимала одну комнату. Общежитие на кладбище считалось чуть ли не лучшим в городе среди нашей эмиграции, хотя слово "кладбище" многих шокировало.
       — А что ? — неизменно отвечал наш сосед — Покойники ведут себя спокойно.
       Вообще "хаймовский" /общежитский/ период в жизни — это особая глава, пожалуй, наиболее сложная и драматичная, родившая немало мифов и баек, своеобразного фольклора нашей эмиграции. Эти байки приятно рассказывать друг другу уже позже, переехав и обустроившись в квартирах. А приехать в чужую страну, чтобы жить лучше, и сразу же попасть в общежитие, это я вам скажу, серьезное испытание...
       Во-первых, как выяснилось, все мы от коммуналок отвыкли. Они остались немеркнущими воспоминаниями детства и юности. Как правило, любая еврейская семья, отказывая себе в последнем и работая на трех работах, все-таки скапливала необходимую сумму и въез-жала в кооперативную квартиру, потому как ждать милостей от государства не приходилось. А во-вторых, и это было самое главное — с соседями по хайму могло не повезти. В городе были общежития, где бок о бок жили беженцы всех видов и мастей в буквальном смысле этого слова, как говаривала моя бабушка "каждой твари по паре". А в реальной жизни это означало, что справа жили негры из Заира, слева — иранцы-коммунисты, у входа боснийцы, больше похожие на цыган, через дверь — поляки и албанцы, напротив — алжирцы, ну и наконец, наши люди — евреи.
       Представьте себе рафинированную московскую семью консерваторского профессора:
       — Мальчик не может без инструмента! Леве нужно каждый день заниматься, тренировать пальцы.
       И ораву грязных, орущих, плюющихся и хватающих все, что плохо лежит, цыганских детей боснийцев. А к этому еще и общая кухня, во всем великолепии пышного букета кулинарных запахов.
       — Боже мой, Софа, да что же эта иранка варит!? Задохнуться можно. Такое и в зоопарках не едят!
       А общий туалет с ванной:
       — Лева, сыночка моя, об одном прошу — ничего не трогай! Ты заболеешь. Здесь же всюду инфекция!
       И как завершающий аккорд под вечер на коммунальной кухне звучало:
       — Зяма, куда ты меня привез? — кричала медленно покрывающаяся красными пятнами Софья Марковна. — Это культурная страна? Это же нечеловеческие условия жизни. Иди сейчас же в синагогу и скажи им, что ты в Москве кафедру оставил. Ты не какой-нибудь там из местечка Нижние Хвосты. Ты доцент! Твой сын подает надежды. Скажи им, что ты в Москве выехал из трехкомнатной квартиры в сталинском доме 120 метров. Зачем нас сюда звали?
       И бедный Зяма бежит в синагогу в социальный отдел, где все уже переслушавшие и перевидавшие подобных доцентов, профессоров и всевозможных лауреатов, девочки-работницы популярно разъяснят, что в Германию его никто не звал — ему "дали разрешение" /чувствуете разницу?/, а общежитиями ведает город. Что синагога и рада бы селить вновь прибывающих членов общины в лучшие условия, но не имеет возможности, что у них есть семьи с парализованными стариками и грудными младенцами, которые живут в крохотных каютах на корабле, где весь "социал" забирают, а кормят "по звонку" и все сыром и колбасой, о которой так мечтали в Союзе, но которая через неделю такой жизни встает колом в горле. А еще есть спортивный зал с занавесками, где на 12 семей одна электрическая лампочка, и если кто-то выключает свет, то все ложатся спать.
       Да, синагога все знает и ничего не может изменить. Не нравится — езжайте назад на свою кафедру! У синагоги есть только одно общежитие на кладбище — там все места уже заняты!
       О! Нам, конечно, повезло. В день нашего появления в Кельне одна из комнат освободилась, какая-то еврейская семья с кладбища съехала.
       Нашими соседями по общежитию были очень разные люди. Ко времени моего вселения три семьи сидели на чемоданах, страстно желая покинуть опостылевшее общежитие и зажить, наконец, по-человечески в квартирах. А еще три семьи сидели в низком старте под единственной лампочкой спортивного зала или в тесных каютах корабля, плывущего в никуда на мутных волнах Рейна — и так же страстно мечтали занять их освободившееся место.
       И пока свершался этот непонятный постороннему взгляду круговорот воды в природе, я познакомилась и с теми, и с другими. И, как пишут стареющие дамы в мемуарах — перед моими глазами прошла целая вереница образов.
       Образ первый, который я окрестила "ситуация-перевертыш". В России мы были евреями, а значит людьми второго сорта. Большинство к этому привыкло и относилось стоически, как к плохой погоде. Не будешь же сетовать, что на улице снег с дождем? Ходило много типовых анекдотов — еврей пришел устраиваться на работу:
       — Здравствуйте! Я дизайнер.
       — Да, вижу, что не Иванов...
       Или поступают два абитуриента в университет — Иванов и Рабинович:
       — Иванов, в каком году была Великая Отечественная война с Гитлером?
       — В 1941-1945.
       — Правильно! А ты, Рабинович, назови имена и фамилии всех погибших в этом жестоком бою.
       Анекдоты отражали жизнь. Так оно ведь и было, а юмор — защитная реакция любого здорового организма. Может поэтому и большинство писателей-сатириков советского периода — евреи? Но были вещи и посерьезнее, отражавшие суть национального характера — дать детям образование. И каждая еврейская мать, стоя над школьными тетрадками сына, обычно говорила:
       — Ты должен учиться лучше Иванова-Петрова. Чтобы поступить в институт, ты должен знать в три раза больше.
       Не потому ли "Контингент флюхтлинг", приехавший сегодня в Германию насчитывает в своих рядах 72 процента людей с высшим образованием. Какое еще национальное меньшинство может этим похвастать?
       Но я отвлеклась. И хочу вернуться в старые времена, когда мы все еще были "там", жизнь худо-бедно текла своим чередом, Союз еще не развалился, и мы жили среди русских, украинцев, белорусов, казахов... Дети вырастали, влюблялись... И не всегда в того, кого хотели мама и папа. Одним словом, в эмиграцию приехало много смешанных семей.
       Одна из них жила со мной в еврейском хайме. В семье была русская жена. Огромная и шумная, она была родом откуда-то с Украины. Муж у нее был еврей, свекор и свекровь тоже, а вот ее дети уже евреями не считались. Таковы наши законы.
       Она это очень переживала, ощущала свою чуждость, имела комплексы по этому поводу. Комплекс выражался своеобразно:
       — Если я русская, то что за вами евреями должна убирать!? — провозглашалось на коммунальной кухне. — Помойные ведра выносить?
       При составлении графика уборки ей дали меньшее количество дней. (О, наша вечная еврейская виноватость!) Летом случилась еще одна история. Ее детей не записали в оздоровительный лагерь от синагоги. Соседского мальчика от еврейки матери и русского отца записали, а ее нет.
       Соседка громко рыдала. Мы ходили по кухне молчаливые и подавленные.
       — Где справедливость? — надрывно восклицала она. — Где, я спрашиваю Вас, справедливость?
       Я поймала себя на мысли, что так же рыдала мамина сестра, когда ее сына-медалиста не взяли в институт, завалив на последнем экзамене. Другой мальчик, имевший русскую фамилию по отцу и еврейку-мать, прошел по конкурсу. И где было искать справедливость?
       В последние годы все неожиданно переменилось. Выяснилось, что быть евреем (О, чудо из чудес!) стало хорошо. Есть возможность выбора. Богатая европейская страна принимала нас по линии еврейской эмиграции. Про всех остальных в законе ничего сказано не было. Остальным предлагалось оставаться в тяжелых условиях дикого русского капитализма. В жизнь вошли шутки типа — еврейская жена не роскошь, а средство передвижения. Я сама слышала, как две женщины в трамвае обсуждали проблему замужества дочери:
       — Ей сейчас замуж выйти не проблема. Еврея бы хорошего найти, чтоб выехать — вот это да!
       Все, некогда имевшие еврейскую бабушку и тщательно скрывавшие ее десятилетиями, достали заветные свидетельства со дна сундуков и подали документы в ОВИР. Другие постарались купить себе метрики. Одно время это было просто. Особенно на Украине и в Грузии.
       — Что я себе еврейскую маму не куплю? — простодушно поделился со мной стоящий в очереди в немецкое консульство грузин. — Одна тысяча стоит...
       Потом, когда поток эмиграции увеличился и стал немелеющей полноводной рекой, компетентные органы что-то поняли и свежесделаннные метрики принимать перестали, кроме того, возросли и цены.
       В общем, повторяюсь, в эмиграцию приехали совсем разные люди, и наши соседи были очень не похожи друг на друга. Хотя в тот момент всех нас объединяло одно — поиск квартиры. М-да, вспомните себя в это время. Неуверенность, лихорадочные метания сменяла робкая надежда, на смену ей приходило отчаяние и вновь брезжил слабый свет в конце тоннеля. Список "гезельшафтов", где берут "социальщиков" передавался из рук в руки, как священная книга. Две семьи, живущие бок о бок в дружеском согласии и взаимопонимании, становились смертельными врагами в одночасье лишь потому, что одна из них нашла квартиру на месяц раньше другой. Телефон маклеров, берущих, прямо скажем, солидное вознаграждение за решение квартирного вопроса, диктовался только особо доверенным и приближенным людям.
       Одна наша хорошая знакомая въехала в квартиру. Квартиру нашел маклер из своих же. Я попросила дать его телефон.
       — Ну что ты? — приторно изумилась дама. — Какой маклер? Шла, гуляла, увидела темные окна, зашла в гезельшафт, мне дали квартиру...
       Телефон нам дали совсем другие люди, которых мы, кстати, друзьями своими не считали, Просто по доброте душевной решили помочь — видели, как маемся мы с маленьким ребенком в крохотной комнатке общежития. Правда выплыла наружу. Было очень обидно. Я до сих пор не понимаю, хотя и встречаю среди наших эмигрантов эту психологию "непротягивания руки".
       Чтобы выжить в чужой стране на новом месте, мы просто обязаны помогать друг другу. Так на протяжении веков выживали наши предки, гонимые по миру ветром опалы, об этом повествуют древние рукописи, это, в конце концов, говорил мне в далеком детстве мой мудрый дед, выросший в маленьком белорусском местечке. Он не делал назиданий, а просто рассказывал о том, как его мама, а значит, моя прабабушка ходила по домам и собирала деньги на постройку дома еврейской семье — погорельцам, для многодетной вдовы, едва сводящей концы с концами, одежду и деньги, когда бедного и талантливого (как часто в жизни такое сочетание!) Изю, сына портного, посылали в город учиться. Все это делалось бескорыстно, бесплатно. Такова была жизнь еврейской общины, а моя прабабушка была в ней, как бы мы сейчас сказали, добровольным социальным работником, а значит, и очень уважаемым и честным человеком.
       Я не хочу сейчас говорить о том, как "русских евреев" приняла Кельнская община. Это трудный разговор. Может быть, в лучших условиях, как ни странно, оказались семьи, приехавшие в небольшие городки, на пустое место, где эту общину можно было создавать заново. Я о другом — о передаче бесценных крупиц опыта, накопленных идущими впереди, а попросту приехавшими в эмиграцию на год -два раньше тебя
       — Фрукты покупайте на Флоре, там дешевле. Моя жена берет четыре кило по пять...
       — Это они пусть своих в "реальшуле" учат. Мальчика нужно отдать в гимназию...
       — Напишите заявление в "социаламт" — дадут деньги на стиральную машину...
       — К этому доктору не ходи, он моему свекру один мост четыре месяца делал. Иди лучше к другому зубному...
       — Не надо так волноваться. Борис Соломоныч говорит не на немецком, а на идиш, вот его и не поняли. Я пойду с вами и все переведу...
       — Этому маклеру деньги вперед не давайте — обманет...
       — Напишу вам письмо...
       — Перевезу вещи из общежития...
       — Составлю заявление, попрошу... Не волнуйтесь, все будет хорошо...
       О, бесценные крупицы опыта! Вовремя полученная информация в наших условиях порой стоит дороже денег. Добрый совет, взаимовыручка — как нуждаемся мы в них, особенно на первых порах!
       — Каждый приехавший в эмиграцию должен испить свою чашу дерьма, чтобы потом встать на ноги, — сказала как-то моя тетка.
       Может, оно и верно, да только зачем приумножать эту чашу? Тяжело бремя эмиграции, объективно труден и трагичен этот процесс, кровоточат отрезанные нити сосудов, связывавшие тебя с давними друзьями, коллегами по работе, любимым городом. А обрастет ли пересаженное деревце новыми корнями, способными полноценно питать его, или зачахнут, начнут вянуть на глазах некогда могучие, высокие ветви!? Кто знает?
       — Э-э-х, и занесло же нас...— вырвется из сердца в длинную вечернюю минуту.
       По-разному складываются здесь судьбы. Да и мал пока срок...
       Но все мы такие разные — страстно мечтавшие и, наоборот, категорически отказывавшиеся ехать, волей судьбы или обстоятельств, желания близких, долга и корысти, знаний или иллюзий — оказались здесь, на земле Германии на пороге нового тысячелетия. И сдует ли нас новый социальный ветер, покатив дальше, как перекати-поле по планете Земля, или родятся здесь наши внуки и их дети, и внуки внуков... Кто возьмется ответить? Нет пророка в своем отечестве. А что говорить о чужом?..