Биография Интервью Читальный зал Гостевая комната Контакты

Анна Сохрина

МОЯ  ЭМИГРАЦИЯ  (повесть)
Глава I
Читальный зал
Светлой памяти моего дедушки
Фадея Моисеевича Эльконина
посвящаю эту повесть.

ОТЪЕЗД

       Первые месяцы эмиграции мы жили на еврейском кладбище. На краю большого тенистого парка стояли три двухэтажных домика. В первом отпевали покойников, во втором хранили гробы, метлы, тряпки и прочий кладбищенский инвентарь, ну а в третьем жили мы.
       Кладбище, особенно старая его часть, представляло собой ухоженный тенистый парк, и когда я распахивала окно, в комнату врывались ароматы цветущей сирени, жасмина, свежей зелени — запахи молодой и прекрасной весны. Я застывала в недоумении... Где я? Что я? Зачем? Это "зачем" было самым трудным.
       — Немцы зарыли живьем мою бабушку, — сказала мама. — А ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?
       В Германию два года назад уехали мои тетки, увезя с собой стариков, мужей и детей. Я хорошо запомнила их отъезд. Провожающих собралась целая толпа. Одна тетка была учительницей музыки, другая — участковым педиатром, мужья где-то успешно инженерили, сыновья и дочки учились. Словом, провожать пришли все — и ученики, и родители, и бывшие однокашники, и соседи, и благодарные больные, и друзья, и остающиеся пока (надо же быть полным идиотом, чтобы оставаться в этой стране, когда все уже уехали!) родственники. Публика получилась пестрой, разношерстной, шумной. Все говорили разом, перебивая друг друга, восклицали, задавали вопросы и, не дослушав, опять говорили. Тихо плачущую бабушку Басю вели под руки старухи-соседки.
       Куда их провожали? В новую жизнь. Какую? Очевидно, прекрасную. С магазинами, огромными, как дворцы, где есть все и куда можно ходить как в музей на экскурсию. В города, где улицы моют шампунями, как пол в квартире, где больницы для стариков светлы и просторны, медсестры заботливы, а доктора прописывают любые импортные лекарства.
       Их провожали на Запад. Для советского человека этим было сказано все.
       Вдоль огромной горы баулов и чемоданов неторопливо, степенно, держа осанку бывшего кадрового офицера, прогуливался дедушка Яша с рыболовной удочкой в руках. Зачем на восьмидесятом году жизни потащил он в чужую страну из разоренного ленинградского гнезда, в котором прожил большую часть своей сознательной жизни, черные и счастливые дни, родил и поднял детей, из всего того, к чему прикипела, приклеилась намертво душа, что пришлось раздарить, продать за бесценок чужим людям или просто бросить — рыболовную удочку?!
       Удочка не входила ни в один приличный чемодан. Тетка громко охала, пила валерьянку, что-то вытаскивала, и с размаху садилась на непокорную, не закрывающуюся крышку, опять что-то доставала и откладывала, утирала слезы и опять садилась... 0 какой такой удочке могла идти речь? Когда пришлось оставить даже лучшее, любимое, заработанное потом и кровью?
       Но дедушка стоял на своем. В день отъезда старик вышел из подъезда своего дома и в последний раз оглянулся на пустые, темные окна — в руках его была удочка.
       Забегая вперед, скажу, что в Германии ему ловить рыбу не разрешили: нужно было сдать какой-то экзамен, который на чужом языке, естественно, был не под силу...
       Впрочем, вернемся ко дню отъезда.
       — Яша, а где мой паспорт? — изредка спрашивала плачущая бабушка Бася. Но ее никто не слушал. Пожелания, поцелуи, слезы, прощальная неразбериха...
       — Скорый поезд Санкт-Петербург — Берлин отправляется через три минуты с платформы... — прозвучало из громкоговорителей. Стремительно схватив два чемодана и маленькую дочку под мышку, тетка ринулась в поезд. Тщательно складываемый багаж грузили в такой спешке, что когда поезд отошел, один баул так и остался стоять на платформе сиротливым укором.
       — Яша, а где мой паспорт? — еще раз спросила уже приходящая в себя бабушка, когда поезд набрал скорость. Перерыли все чемоданы, перетряхнули карманы, сумочки, свертки — паспорта нигде не было. Он остался лежать на самом видном месте, на столе в покинутой ленинградской квартире. Бабушку Басю ссадили в Бресте, и один из ее племянников фантастическими оказиями досылал ей паспорт с немецкой визой.
       — Только бы стариков довезли. Лишь бы они дорогу выдержали... — сказал кто-то на перроне.
       Но Бог помогает евреям. Старики, взрослые и дети благополучно добрались, отдышались, устроились, и стали слать разноцветные открытки с видами старинных немецких замков.
       "Ходили на "шперу" — писала в одной из них моя тетка. — Соседи из Бердичева нашли в мешке норковую шубу с оторванной пуговицей. Шубу послали своим родственникам в Бердичев, а те продали за миллион". И далее следовал вывод — "ну и придурки эти немцы, посмотрела бы ты, что они выбрасывают. У нас такое в лучших магазинах продают. Уму непостижимо..."
       "Что за придурки эти немцы" — звучало рефреном. Зачем они нас берут? Ну, хорошо, молодых, работоспособных — понятно. А стариков, больных? Грехи замаливают?
       — Восстанавливают еврейское поголовье, — желчно замечал кто-то, — довоенный уровень. Ну а потом...
       — Бомба не падает в одну и ту же воронку, — парировали оптимисты.
       Многое из открыток стало понятным лишь на месте. Эмиграцию невозможно описать, эмиграцию надо пережить. А оттуда, из осыпающегося на глазах Ленинграда, пышно переименованного в Санкт-Петербург, многое оставалось непонятным. Да и собирались ли мы ехать? Вообщем-то, нет. Профессия, друзья, работа мужа... Правда, записная книжка катастрофически худела, рядом становилось пустынно — поднимались и уезжали целые еврейские кланы. Зато ширилась география — ленинградские адреса становились американскими, израильскими и, наконец, германскими.
       — Куда? К немцам!? Да я туда в жизни не поеду, — отвечала я на уговоры тетки.
       — А ты подай документы вместе с нашими. Пусть лежат — кушать не просят.
       Мне надоело сопротивляться. Я отдала тетке какие— то бумжки, расписалась, где надо, и забыла об этом. Разрешение лежало в столе. Оказалось, оно спасло нам жизнь.
       Муж занимался бизнесом. Он был хорошим, умным профессионалом, неплохо зарабатывал в последнее время. И как следовало ожидать, вскоре дверь его кабинета распахнули непрошеные гости.
       — Будешь платить нам десять тысяч зеленых в месяц, — сказал бритоголовый в кожаной куртке, под которой угадывались хорошо тренированные мышцы.
       — Где я их возьму? — возмутился муж. — Откуда?
       — От верблюда. Жену, детей живыми захочешь видеть, подумаешь хорошо — найдешь.
       Таких денег ни в фирме, ни в семье, естественно, не было. Миф о богатом еврее был явно преувеличен.
       Муж и в самом деле задумался.
       — Ну что, клиент, дозрел? — спросил тот же бритоголовый уже по домашнему телефону. — А то смотри, сделаем как Лившица.
       Кровавая драма Лившица месяц назад облетела всех наших знакомых. Лившица с четырехлетним сыном застрелили рэкетиры на собственной даче. Его жена с дочерью остались живы лишь благодаря счастливой случайности.
       Я бросилась по журналистским связям. Друзья-документалисты отвели к высокопоставленным милицейским чинам. К нам пришли два малоразговорчивых типа в штатском, сунули в телефон какой-то проводок, присоединили к нему допотопный магнитофон и, сделав, серьезное лицо "при исполнении", сказали:
       — Будут еще звонить и угрожать — записывайте. Запись угрозы — вещественное доказательство.
       — Но мне надо гулять с ребенком. Я могу выходить на улицу? Меня не возьмут в заложники?
       — Возьмут в заложники — будем действовать более решительно, — и они удалились.
       Я все поняла и по сей день считаю, что честно получила статус беженца, дающийся в Германии евреям. Из Петербурга мы просто убегали, как настоящие беженцы — с детьми и двумя чемоданами. Речь шла уже не о накопленном добре, не о разлуке с тем, что дорого, просто о жизни.
       И вот здесь я мысленно поблагодарила свою мудрую и дальновидную тетку, которая мощным инстинктом, тысячелетними генами народа — изгнанника вовремя почувствовала во все разряжающемся российском воздухе, смертельные флюиды опасности и поняла, что с насиженных мест надо подниматься, подниматься во что бы то ни стало.