Биография Интервью Читальный зал Гостевая комната Контакты

Анна Сохрина

ДАЧА
Читальный зал

       В пятницу мы поедем в Ропшу!
       — Это уже не Ропша, а Гропша! Невозможно! Сделали из дачи трудовую колонию...
       — Какая дача?! Это са-до-вод-ство. Совсем разные вещи?
       — Да старики только благодаря этому садоводству и живы!
       — Я не понимаю, мы что — живем с этого участка? Почему надо надрываться? Все засадили, к дому пройти невозможно. Дача — чтоб отдыхать. Гамак, лужайка и две березы...
       — У кого в Ропше ты две березы видел? У Марьи Трофимовны каждый клочок земли засажен, у Евсей Степановича...
       Пошло-поехало... Сколько себя помню: Ропша, Ропша... Надо тащить пудовые сумки в Ропшу, надо сажать картошку в Ропше, надо копать грядки в Ропше, надо поливать, удобрять, прореживать... И так все выходные — с весны по осень. И это называется дача!
       И ведь добровольно обрекли себя на эту каторгу. Мама с бабушкой взяли участок от институтского профкома для меня. Мне был годик, я сидела в одной распашонке на маминых коленях и терзала сахарным молочным зубом морковку первого ропшинского урожая. Так гласит семейное предание, запечатлевшее тот несравненный миг пожелтевшей от времени, йодистой фотографией.
       Дед о садовом участке и слышать не хотел:
       — Я, морской офицер, капитан первого ранга, буду огурцы разводить! Укроп сеять?
       Хорошо представляю своего деда в гневе.
       — Я, боевой офицер, с навозом возиться?!
       По прошествии времени все переменилось. Река дней унесла это в небытие, и сегодня в рассказываемое мамой и бабушкой плохо верится. Теперь достать машину хорошего навоза — предел мечтаний, неотложная дедушкина забота.
       С раннего утра посылаются на пыльную проселочную дорогу дети и внуки: смотреть, не забрезжит ли на горизонте машина с дефицитным, пахучим грузом. Отсутствие ее грозит неисчислимыми бедами — не нальются яблоки, не вызреет клубника, смородину сожрет тля, а бабушка ляжет на диван с валидолом, потому как не выпустили в назначенный срок острые красные языки ее любимые гладиолусы.
       Смотреть надо в оба, а то перехватит машину Марья Трофимовна или Евсей Степанович, конкурирующие фирмы. Куда моим старикам-теоретикам угнаться за своими соседями? У них нет практических навыков земледелия. Марья Трофимовна родом из деревни, а уж про Евсей Степановича и говорить нечего — семь поколений предков-землепашцев за плечами.
       Дедушка с бабушкой сидят на летней кухне и читают толстый справочник по садоводству и огородничеству.
       — Маша,— говорит дедушка, снимая очки в толстой роговой оправе,— а вот посмотри, тут написано, что смородину надо опылять раствором марганца.
       — Где? — вскидывается бабушка.— А здесь сказано, что купоросом.
       — Что будем делать? — сокрушается дед.
       Вот так всегда. Умные справочники дают противоречивые советы, куст смородины хиреет и вянет на глазах, дедушка с бабушкой прыскают его марганцем и купоросом, выписывают из библиотек все новые и новые книги с советами для начинающих садоводов. В книгах яркие картинки невиданных плодов и ягод. Я люблю рассматривать их долгими летними вечерами, забравшись в старое кожаное кресло и подобрав под себя ноги.
       Если закрыть глаза и погрузиться в сладкую воду воспоминаний, память выудит свежее июльское утро, звук радостно-бодрой воскресной радиопередачи, теплые квадраты солнца на крыльце и то несравненное ощущение холодка на босых пятках, когда, позевывая и потягиваясь, шлепаешь по мокрой траве к умывальнику. Умывальник висит на деревянной палке за сараем и издает тонкий , мелодичный звук.
       Дедушка с бабушкой на веранде заняты серьезным делом. Бабушка всыпает в пятилитровую бутыль ядовито-желтый порошок, а дед помешивает его палкой. Готовится очередная порция отравы против тли. Честно говоря, ядохимикаты помогают из рук вон плохо: тля с них только жиреет, плодится и еще с большим ожесточением жрет смородину. На клубнику нападает гниль, на яблони парша, морковку и укроп душит мокрица... Дети и внуки съезжаются на дачу только в выходные и хотят есть плоды, а . не растить их.
       И вообще, работать на участке некому, потому как все — руководящие работники.
       — Надо прополоть клубнику,— хорошо поставленным голосом морского командира говорит дедушка.
       — Конечно, надо прополоть клубнику, — вторит бабушка, бывший руководитель кафедры.
       — Надо прополоть клубнику,— соглашается их младшая дочь, начальник отдела..
       — Неплохо бы прополоть клубнику,— тянет ее муж, пощипывая жидкую доцентскую бородку
       — Да, клубника совсем заросла...— вздыхаю я и отправляюсь за письменный стол править очередной репортаж в номер.
       — Сколько травы! — радостно восклицает внук Гошка и молниеносно уносится на велосипеде к речке, где его давно поджидают мальчишки.
       И бабушка, вооружившись тяпкой, энергично отдавая указания дедушке, отправляется воевать с сорняками. Дед рвет мокрицу с другого конца грядки.
       — Физический труд на свежем воздухе,— говорит дед,— очень полезен. Вот я вчера в газете прочитал...
       — Конечно, Миша,— вздыхает бабушка.— Мы и живы благодаря...— она с трудом разгибается и тяжело переводит дух.— Мы и живы благодаря этому участку...
       Вечерами дед слушает радио. Он сидит в кухне, подперев голову кулаком, и крутит разноцветные ручки транзистора. Сквозь писк, треск и шелуху эфира прорываются в летнюю ночь разные зарубежные "голоса". Дед слушает их по принципиальным соображениям. Каждый день он в обязательном порядке читает газеты "Правда", ""Известия", смотрит по телевизору программу "Время" и лишь после этого включает транзистор. Дед, как бывший боевой офицер считает, что надо быть бдительным и хорошо знать, что про нас думает враг. А враг, как известно, не дремлет.
       Наслушавшись, он резко отодвигает от себя транзистор и начинает излагать бабушке ход международных событий. Бабушка внимательно слушает, кивает аккуратной седой головой и моет в эмалированном тазике грязную посуду, оставшуюся с вечера, посыпая в воду белые крупинки соли.
       К середине июля поспевает клубника. В это время дача посещается без особых напоминаний. В выходные вся семья собирается в Ропше за круглым обеденным столом.
       Мы едим нежно-рассыпчатую, пересыпанную тонкими ниточками укропа молодую картошку и, закатывая от блаженства глаза, погружаем ложки в божественную, налитую соком до пузырчатых красненьких верхушек клубнику со сливками.
       — Дача держится на стариках,— говорим мы, когда стихает перезвон ложек и шум жевания.— Это никуда не годится. Подумать только — семидесятилетняя бабушка с ее сердцем, почками и отложением солей ползает по грядкам! А дедушка, который при его-то радикулите вынужден таскать такие тяжести!
       Всем очень стыдно. Все полны праведного негодования. Что у нас, в самом деле, нет сердца? Или мы такие неблагодарные дети и не любим своих стариков?
        — Пора в корне изменить ситуацию.
        Гошка слезает с велосипеда и приносит пять ведер, колодезной воды. Младшая дочь с мужем-доцентом рвет сорняки на грядке с морковкой; попутно выдергивая и тощенькие стебельки самой огородной культуры. Оставшиеся тоже развивают бурную трудовую деятельность. Мой муж перетаскивает бочку с одного конца дома к другому, по дороге он ломает куст красной смородины и топчет плети огурцов, любовно взращиваемых бабушкой.
       — Вадик! — всплескивает руками бабушка.— Умоляю! Осторожнее, Вадик!
       Отец с дедушкой решают срубить березу возле колодца, оставшуюся еще с тех далеких времен, когда на участке стоял лес, росли грибы, а дед категорически отрицал саму возможность занятий садом и огородом. Березу хотят срубить, так как она "пьет соки" у яблони.
       После трехчасовой возни с пилой, топорами в веревками ствол неожиданно рушится, едва не задев дедушку и порвав линию электропередач. Дом остается без света. Все начинают бегать, как в итальянском кино, отчаянно жестикулируя и давая друг другу советы, как лучше починить провода.
       В конце концов все утихомириваются. Трудовой энтузиазм иссякает, и мы расползаемся в разные концы: кто за газету, кто в гамак, кто на речку, а кто соснуть часок-другой на теплой, пропитанной солнцем и ароматом цветов веранде. На даче стоит тишина, и легкий ветер колышет ситцевые занавески на окнах.
       На даче хорошо старикам и детям. Остальным скучно. Позагорав, надышавшись свежим воздухом, пощипав ягод и зелени, мы начинаем украдкой поглядывать на часы. И напрасно дед с бабушкой уговаривают повременить с отъездом, побыть еще часок-другой здесь, рядом с ними, у всех находятся неотложные дела. Одного ждет отчет, другого встреча с нужным человеком, третьего протекающий карбюратор в автомобиле. И все уезжают, оставив на попечение стариков своих маленьких детей.
       — Что ж поделаешь, Маша,— вздыхает дед,— у них свои дела... До следующих выходных.
       За краем крыши садится огромное, красное солнце и освещает своими косыми, теплыми лучами фигурки двух стариков. Они стоят рядом, совсем близко друг к другу и долго смотрят на дорогу, где медленно и плавно оседает золотая пыль.

1983 г.